rerererererererere

Ростов - город
Ростов -  Дон !

Поиск - Категории
Поиск - Контакты
Поиск - Контент
Поиск - Ленты новостей
Поиск - Ссылки
Поиск - Теги
Russian Arabic Armenian Azerbaijani Basque Belarusian Bulgarian Catalan Chinese (Simplified) Chinese (Traditional) Croatian Czech Danish Dutch English Estonian Finnish French Galician Georgian German Greek Haitian Creole Hebrew Hindi Hungarian Icelandic Italian Japanese Korean Latvian Lithuanian Macedonian Malay Maltese Norwegian Persian Polish Portuguese Romanian Serbian Slovak Slovenian Spanish Swahili Swedish Thai Turkish Ukrainian Urdu Vietnamese Welsh Yiddish
Яндекс.Метрика

Горят ли рукописи великих?..

С разрешения автора мы публикуем отрывок из книги. Речь в нём — о Марии Петровне и разговор — с ней, но всё в нём и начинается, и заканчивается самим Шолоховым.

517...Мать обладала типичной «женской» памятью. Как и пресловутая «женская логика», способная уводить далеко в сторону от истины, эта память могла очень долго вести её одной ей ведомыми, путаными тропками ассоциативных связей, и если при этом не возникало внешних помех, она останавливалась, лишь когда эти связи, перепутавшись, рвались сами собой. Тогда она, как бы очнувшись, обводя слушателей немного растерянным и извиняющимся взглядом, спрашивала:

—  О чём это я? Чего я рассказать-то хотела?

Так было и в этот раз.

— А о чём ты меня спрашивал-то? Чего я тебе начала рассказывать? Ах, да, вспомнила — о письмах... Вот видишь, потому их и мало, что отлично понимал он — будут их читать. Меньше писал. Телеграмму даст, бывало, — «жив-здоров, буду дома тогда-то» — вот и всё. Потом ещё и обыска боялся, велел сжигать. Хотя там и крамольного сроду никогда ничего не было. Просто он и думать не хотел, чтобы их кто-нибудь, кроме меня, читал.

С той поры он и все-то бумаги свои — чего ж ты, не знаешь, что ли? — как чуть, так в печь. Или, как в этот дом перешли, — в камин, в камин. В крематорий, как он говорил. Скажешь бывало: «Ну зачем ты жжёшь? Может, понадобится ещё». Махнёт рукой: «А! Не нужно это никому». И всё тут. Последние годы, когда без чьей-то помощи и передвигаться-то еле мог, и то зайдёшь в кабинет — дымом пахнет. Чего-то уже жёг. Рукописи, какие ещё оставались, и те пожёг.

Помню, как-то Кирилл Потапов приехал. Сидим вот так вот в кабинете, разговариваем.

Мать снова поддалась «прельщеньям памяти», и, поскольку случалось это не так уж часто, я молча слушал, не перебивая.

— Кирилл что-то рассказывает, а отец слушает и в бумагах своих ковыряется. Потом взял стопку — вот такую! — рукописей, то ли второй книжки «Поднятой целины», то ли «Судьбы человека», а может, статьи какой, не знаю, и бац! — в камин. Кирилл чуть в огонь за ними не полез: «Михаил Александрович, ну зачем же ты это делаешь?» А потом вроде бы в шутку — знал, что всерьёз отец таких разговоров не любил: «По этим рукописям ведь когда-нибудь молодые писать учились бы». И что, думаешь, он ему ответил? «Тогда давай, — говорит, — я тебе их отдам. А то что же это получается? Всяк у меня научится, а друг дураком помрёт». Ну, Кирилл — ты же помнишь, как он смеялся? — замахал своей папиросой, пепел сыплет и смеётся, и кашляет, и говорит — всё сразу: «Давай, — говорит, — с удовольствием заберу. Только меня теперь даже ты уже ничему не научишь». А отец ему: «Да тебя и учить не надо, ты только прикидываешься дурачком. А на самом-то деле умный. И отлично понимаешь, что по рукописям ничему даже такому умному, как ты, научиться нельзя, а уж про дураков и говорить нечего». Взял со стола листок, а он ну до того же вдоль и поперёк весь исчёрканный, что и бумаги чистой не видно, подаёт Кириллу и спрашивает: «Ну, и кто тут чему сможет научиться?» Я, конечно, не могу так, как он, сказать, уж очень здорово у него тогда получилось, да ещё смешно так, как он это умел. Помню, мы с Кириллом буквально до слёз хохотали. «Я тут, — говорит, — блукал, блукал в словесах, а ты теперь хочешь, чтобы кто-то молодой блукал в моих блуканиях, да при этом ещё чему-то и учился. Это ты, — говорит, — старый архангельский пенёк, от зависти к молодым хотел бы их заставить такими глупостями заниматься. Чтобы с пути истинного их сбить, учёных дураков из них понаделать, а тогда уж вам, редакторам да критикам, не жизнь, а малина. Я, — говорит, — вашего брата насквозь вижу и молодым специально напишу, чтобы они на вашу удочку не попадались. Вам, — говорит, — лишь бы спорить, а не хотел ли писатель сказать «бэ», где он говорит «а»? А не имел ли он в виду киевского дядьку, когда говорит, по видимости, вроде бы об огородной бузине? Вот только вам рукописи и нужны, чтобы на них свои вымыслы и домыслы строить. Ну, может быть, — добавил, — ещё и писателям некоторым, каким нравится, чтобы за них домысливали и их объясняли. А мне это никогда не нравилось, а уж на старости лет и подавно.

Оно и правда, никогда он рукописями не дорожил. Когда-то я начала было рассказы собирать. Перепишу ему набело, а черновик приберу. Так он и мне не дал. Брось, — говорит, — на черта они нужны. Ребята узнают, смеяться будут: сам себя в великие готовлю. Вот и возьми его за рупь двадцать. Хотя, помню, я много собрала. И «Тихий Дон» почти весь собрала. Правда, после того как пошла брехня о плагиате, он и сам старательно так стал всё собирать. Страничка к страничке. Я ещё, помню, подковыривала его: «Ага! Научила нужда кашу с маслом есть». Только, как в войну всё это пропало, так он и опять...

Короче, не любил он и не хотел, чтобы в бумагах его копались. Это не при тебе было, когда он от Гуры книжку его получил, «Как создавался «Тихий Дон»? Был ты в то время? А я, видишь, забыла уже. Помнишь, как он тогда? Только на название посмотрел и спрашивает меня: «Манечка, Манечка! А ты знаешь, как создавался «Тихий Дон»?» А я же не видела ещё книги. «Ты что это, — говорю, — серьёзно, что ли?» «Ещё как серьёзно», — отвечает. «Конечно, не знаю», — говорю. Посмотрел на меня, улыбнулся: «Да признаться, на такой вопрос я и сам-то толком не отвечу. Но, слава Богу, хоть Витя Гура знает. Теперь и мы, два дурака, знать будем». Потом полистал, кое-где по нескольку минут задержался: «И это при живом, — говорит. — А что после смерти будет?» А потом опять улыбается: «Манечка, Манечка, ты довольна, что один твой дурак книгу написал, а косой десяток умных на ней докторами да кандидатами наук сделались?»

Поскольку приведённые мной высказывания отца в адрес критиков могут породить неверные представления об отношении его к критике, в качестве небольшого отступления должен сказать, что к литературоведческим исследованиям и критике отец относился более чем серьёзно. Читателю, знакомому с его выступлениями по этому поводу, известно, что единственной виновницей того половодья серенькой, посредственной литературы, которое захлестнуло в то время прилавки книжных магазинов, отец справедливо считал литературную критику. И именно поэтому он с нескрываемой неприязнью относился к тем окололитературным дельцам, которые избрали её всего лишь в качестве ристалища, где они, скрещивая свои критические перья, решали проблемы собственного жизнеустройства, собственной карьеры, короче — лишь задачи удовлетворения личных или групповых амбиций и интересов, как правило, весьма далёких от интересов литературы и широкого читателя.                                           

25 мая 2005г., РО.
.