rerererererererere

Ростов - город
Ростов -  Дон !

Поиск - Категории
Поиск - Контакты
Поиск - Контент
Поиск - Ленты новостей
Поиск - Ссылки
Поиск - Теги
Russian Arabic Armenian Azerbaijani Basque Belarusian Bulgarian Catalan Chinese (Simplified) Chinese (Traditional) Croatian Czech Danish Dutch English Estonian Finnish French Galician Georgian German Greek Haitian Creole Hebrew Hindi Hungarian Icelandic Italian Japanese Korean Latvian Lithuanian Macedonian Malay Maltese Norwegian Persian Polish Portuguese Romanian Serbian Slovak Slovenian Spanish Swahili Swedish Thai Turkish Ukrainian Urdu Vietnamese Welsh Yiddish
Яндекс.Метрика

МАРТИРОС САРЬЯН: СОЛНЕЧНАЯ ПАЛИТРА

Маленький мальчик бредет по цветущей степи. Вокруг порхают разноцветные бабочки, трепещут мотыльки, жужжат пчелы. Сладкий запах кружит его голову. Дрожит марево... Глаза тонут в бездонной голубовато-сиреневой глубине неба... Где-то недалеко работают его отец и старший брат. Они роют колодец для будущего жилья. Мальчик ложится на бугорке и засыпает. Он «проснется» ... художником. Его зовут Мартирос.

Все виды искусства созданы человеком, а вот живопись изначально дана ему в природном пейзаже. Создавая все живое, природа постаралась вовсю. И как важно для ребенка расти на лоне природы, невольно впитывал в себя ее прекрасный мир. Ребенок всегда полудикарь, потому он так естественно вписывается в мир леса, гор, степи, в мир красок, запахов, цветов. Родная природа незримо формирует его мечты, желания, устремления - его душу. И если ребенок талантлив от природы, его дар расцветает, оберегаемый и одухотворяемый ее красотой и мудростью.

Мартирос Сергеевич Сарьян родился в 16 (28) февраля 1880 года в Нахичевани- на-Дону в большой армянской семье и был седьмым из девятерых детей. Он был совсем маленьким ребенком, когда отец начинает строить дом на берегу степной речки Самбек, и семья перебирается в этот затерянный в окрестностях Нахичевани уголок.

Позже, вспоминая счастливое детство, Сарьян писал: «Мысли мои погружаются в далекое прошлое, уносят меня к годам раннего детства, к тем временам, когда передо мной раскрылся мир со всеми своими чудесами. И это никогда не утомляет, это очень большое, великое утешение... Жизнь ребенка - это сказка. Все окружающее интересует и изумляет его. Переживания детства оставляют неизгладимый след во всей жизни человека.

В приазовской степи, близ заросшей камышом речки Самбек, на невысоком холме отец мой вырыл колодец, построил домик из необожженного кирпича и покрыл его камышом. Наша большая семья жила в нем, как во дворце...

Было мне года три-четыре, был я счастлив и беззаботен. Для детской беготни места было, сколько хочешь. Поблизости никакого жилья. Вокруг горизонт и прекрасная в своей пустынности и строгости бескрайняя степь. Вдали на холмах, вырисовываются силуэты двух ветряных мельниц…».

И уже тогда, в годы полуосознанного раннего детства, он узнает о своей далекой Родине, покинутой когда-то его предками, родине, которая всегда манила и звала его к себе. «Еще в детстве, ребятишками, слушали мы полные любви и тоски рассказы отца с матерью о том, что у нас есть родина - Армения, рассказы о ее горах и ущельях, реках и лесах, плодоносных садах и полях. Они рассказывали нам обо всем этом и добавляли, что когда мы подрастем, непременно туда поедем.

«Предки донских армян покинули когда-то Ани, разрушенный захватчиками и землетрясениями чудесный сказочный город, отправились в поисках крова на чужбину».

Армяне, ушедшие со своей земли в XV веке, поколение за поколением хранили память об Армении. Они сами не видели ее, но мечтали о том, чтобы ее увидели их дети, и так продолжалось многие годы. И можно себе представить, что сложился целый устный фольклор, в котором трансформировались рассказы о чудесной далекой земле, и эти рассказы напоминали тогда сказки.

Уже в первых строках своей книги воспоминаний «Из моей жизни» Сарьян и употребляет слова «сказка, «сказочную». И не только по отношению к своей родине. Сказкой было для него и детство.

Таким было его восприятие окружающей действительности. А позже - оно отразится к его художественном творчестве, тоже в чем-то во многом напоминающем сказки, столь ярки, необычны, вызывающе солнечны были краски его полотен, особенно пейзажных и многие сюжеты его произведений.

Так воплотились его мечты об Армении. И можно сказать, что энергия ожидания донских армян, несбывщиеся чаяния многих поколений увидеть свою землю трансформировались, сконцентрировались в творчестве Сарьяна с необыкновенной силой и выразительностью. В такой форме воплотилась сама сказочность этих ожиданий, которые и выразил художник.

130В семь лет Мартирос возвращается в Нахичевань - надо было начинать учебу. После безбрежной вольной степи, маленький дворик, где мальчик жил под присмотром старшего брата, казался ему особенно тесным, но глаза уже помечали новые линии, краски, запахи городского пейзажа. Эти картинки Нахичевани, увиденные зорким детским глазом будущего художника, которому природа сызмальства дала дар по-особому видеть и воспринимать мир, особенно важны для нас деталями ушедшего времени. «При доме был двор и маленький садик. Улица была немощеная, и поэтому весной при оттепели и осенью от дождей она превращалась в непролазное болото, в котором застревали даже фаэтоны с лошадьми. Люди, еле пробиравшиеся вдоль заборов, теряли галоши. По всей улице жители клали доски, создавая мостки для перехода...

Улица и быт наших соседей были нашей основной школой жизни, представления о которой складывалось изо всего увиденного и услышанного нами. Мы нашли и новые объекты для наблюдений. Напротив нас, на углу улицы высился белый дом. Надо сказать, что армянские поселенцы даже вдалеке от родных краев очень любили строить основательно, красиво, озеленяя окружающую территорию, чаще всего сажали во дворах акацию и шелковицу. Еще в то время я слышал, что шелководство в России внедрили армяне. Вообще, как мы узнали из истории, еще в далеком прошлом, задолго до установления прочных связей с Россией, армяне играли весьма значительную роль в деле развития культурных и торговых связей между Востоком и Западом.

Так вот, в саду перед этим домом росла прекрасная акация. Весной воздух вокруг нее был напоен чудесным ароматом цветов. Мы не отходили от ее ветвей, свисавших через стену, срывали и ели эти цветы».

Уже первые годы жизни художника говорят о том, как гармонично развивалась его жизнь. Детство на природе в самом раннем возрасте, давшее заряд неосознанного воспитания красотой, сменилось постижением социальной жизни в первые годы ученичества. А дальше будут годы студенчества в Москве и выбор творческого пути па основе освоения базы искусств и своего первого опыта. Еще дальше - путешествия, принесшие молодому художнику новые яркие впечатления, которые стали важным этапом в его творческом движении к самому себе. Но это будет позже…

Когда же зародилась в нем тяга к рисованию? По крайней мере на уроках черчения и рисования, которые вел в городском шестиклассном - (сюда входили и два года подготовительных занятий) училище Андрей Иванович Бахмутский, а ему принадлежала и лучшая в городе живописная мастерская, это влечение у Сарьяна еще не проявилось. Но оно, безусловно, уже тлело где-то в глубине его натуры. Сам художник говорил об этом так: «Я не знаю, когда во мне родился художник. Вероятно, в те дни, когда я слушал рассказы моих родителей о нашей горной волшебной родине, когда мальчишкой бегал в окрестностях нашего дома, радовался многоцветию бочек, насекомых, цветов». «Цвет, свет и мечта - вот чем я горел».

Коль скоро наша книга посвящена Нахичевани, она требует более развернутого цитирования ценных строк Сарьяна, содержащих богатый бытописательский материал. К тому же, подчеркнем это еще раз, мы читаем заметки будущего художника, у которого глаз биологически «заточен» на особое созерцание и восприятие натуры, к тому же все чаще в описаниях художника стали проявляться социальные нотки. «Город (Нахичевань – В.С.) имел очень правильную планировку. Дома были построены по типу особняков, обязательно с садом и двором. Улицы были засажены акациями, серебристыми тополями и другими деревьями. В Новой Нахичевани было семь армянских и две православные церкви. Самые красивые среди них были церкви Божьей Матери и Григория Просветителя, построенные в стиле русского ампира. В семи километрах от города, на высоком берегу Дона (Темерника – В.С.) стоял монастырь Сурб Хач (Святой крест), из-под которого бил холодный ключ. Повсюду были разбросаны чудесные сады, в которых в летнюю пору жители Ростова и Нахичевани спасались от жары.

131После того, как эти два города стали торговыми центрами, капитал стал распоряжаться всем. Обыватели расценивали людей по количеству денег в карманах. Кое-кто все больше богател, а кто-то и разорялся. Жизнь становилась трудной, заставляя многих уезжать из города на заработки и надолго расставаться с семьями.

В городе расплодились бесчисленные трактиры, рестораны, питейные дома и увеселительные заведения. Пьянство, сопровождающееся уличными драками, и проституция стали обычными явлениями. При коммерческих удачах купцы устраивали кутежи. Попировав вволю, богач вместе с товарищами, садились в фаэтоны с зурначами и катались по всему городу, оглашая окрестности пронзительными звуками зурны.

Один армянин вместо итальянской шарманки, называющейся здесь органом, придумал местный, соответствующий духу и вкусам городского населения. Как и итальянские органы, его можно было носить на спине, но устроен он был так, что можно было играть при ходьбе. Исполнялось органом шесть русских, украинских и армянских песен. Органисты ходили по дворам и были незаменимыми спутниками всяких торжеств, особенно свадебных процессий. Самыми любимыми были русские; «Барыня» и «Камаринская». Эти органы полюбились горожанам. Было время, когда орган получил очень большое распространение на юге, без него не обходились карусели, ярмарки, трактиры. Изобретатель местного органа открыл в Новой Нахичевани фабрику и разбогател.

В Новой Нахичевани были устоявшиеся обычаи. В армянских семьях было принято раз в год, в день имении главы семьи, устраивать танцевальные вечера. Собирались родственники и знакомые. Гости пили чай с вареньем и домашним печеньем. Печенье - хурабья, бадам-безэ и другие - были очень вкусны, но самым главным угощеньем считался калач, посыпанный сахарной пудрой и жареным миндалем. По этому калачу судили о кулинарных способностях хозяйки. Гости иногда засиживались до рассвета и расходились по домам под звуки «оркестра» из двух-трех музыкантов».

Летом 1895 года, после окончания городского училища бойкий и смышленый паренек устраивается на работу в контору по распространению журналов и газет. Работа эта ему не нравилась, но в ней он нашел отдушину: стал с увлечением читать эти газеты и журналы и с пристрастием рассматривать иллюстрации. Еще раньше, когда он ходил в училище, дорога его лежала через рынок, и он обратил внимание на книжную лавку, - в ней было много «книг в ярких переплетах». Особенно понравилась ему книга «Робинзон Крузо», которую он и купил за пятачок. Возможно, это была первая серьезная, самостоятельная покупка, сыгравшая определенную роль в его дальнейшей жизни. Она на долгое время стала самой любимой его книгой. Потом он стал покупать «красочные иллюстрированные книги, большей частью сказки». Эту свою детскую любовь к сказкам он впоследствии оплатил сполна, сделав в 1933 году рисунки к «Армянским народным сказкам», вышедшим в Ереване.

Работа в конторе по распространению прессы имела для Мартироса еще одно преимущество - у него было свободное время. И тогда он стал тайком рисовать посетителей конторы. Однажды его застали за этим занятием и попросили показать рисунки. Они понравились, их похвалил товарищ старшего брата, московский студент. Так впервые забил «ключик» его творчества. В итоге, Мартирос по совету доброжелателей едет в Москву упиться живописи. Предварительную подготовку он проходит в Нахичевани у художника А. Арцатпаняна, тогда студента Московского училища живописи, ваянии и зодчества. Арцатпанян оставил заметный след в творческой судьбе и других молодых нахичеванских художников.

Педагогами в Московском училище, а оно было лучшим в Москве, работали К. Коровин, А. Васнецов, И. Левитан, В. Серов. В «натурном классе» преподавали Л. Пастернак и А. Архипов. Мартирос, поступивший в училище в 1897 году, вскоре подружился с Н. Сапуновым, а позже - с К. Петровым-Водкиным, который оказал на Сарьяна влияние своей любовью к философствованию.

Учеба в Москве, которая в те времена хранила свою глубинную русскую патриархальность, и в то же время была огромным современным городом, по своему учила художника. Это был очередной этап его внутреннего взросления, ступенью постижения бытия.

В Московском училище живописи, ваяния и зодчества Сарьян получил базовое профессиональное образование. В 1903 году ему вместе с дипломом об окончания училища вручают две малые серебряные медали.

Рубеж веков часто несет в себе перемены и нередко главным образом - психологические: предчувствия слома эпох, хотя грация веков вещь чисто условная. Но на сломе XIX и XX столетий события действительно потрясали умы людей. Это было время метаний русской интеллигенции, особенно творческой, время поиска смыслы самой жизни и творчества в бурную эпоху общественной смуты, надвигающихся войн и революций.

Мистическая философия, декадентство, уход от реальной жизни в символизм, эротику, богоискательство, утверждение культа золотого тельца - были довольно распространенными явлениями среди тех, кто не имел твердой почвы под ногами, ясного мировоззрения и сильного таланты, утверждающего самим собой эстетические и нравственные ценности искусства. Где искать опору молодому художнику, как выбрать свой путь? Да, он участвовал в выставках «Голубая роза», Союза русских художников, «Мира искусства», «Четыре искусства»... Соблазнов было много...

Конец XIX - начало XX веков были ознаменованы в изобразительном искусстве поисками новых выразительных форм, нового содержания, обусловленными достижениями научно-технического прогресса, новыми скоростями жизни. Кроме того, они определялись влиянием традиций реализма и воздействием импрессионизма и постимпрессионизма. Эти искания активно шли в странах Западной Европы и в России. Именно в эти годы становилось взросление Сарьяна, годы его учебы. Да, он испытал определенное влияние постимпрессионизма, но не прямое. Он, как и любой другой крупный талант, отталкивался от своих знаменитых предшественников. Не подражал, тем более не копировал, а искал свои творческие методы и приемы. В чем было новаторство импрессионистов? Они утверждали непосредственное восприятие действительности, превозносили саму живопись, ее цвет во всем многообразии его переливов на воздухе, солнце... Исчерпав эти кладовые, постимпрессионисты углубились в изучение и отражение сути предметного мира. Здесь имел решающее значение сам творческий подход к работе - смелость переосмысления традиций. Вот, пожалуй, то главное, что взял на вооружение Сарьян. В его манере в большой степени проявился он сам, его внутренний мир, его миропонимание и мировосприятие. Остальное было делом эволюции освоения цвета.

В 1901 году, еще будучи студентом художественного училища, Сарьян побывал в Армении, Родина потрясла его. Теперь он реально соприкоснулся с «дыханием» ее древних памятников, с ее волшебными пейзажами, замечательными людьми. Приходило уже взрослое осознание истоков своих национальных корней. Теперь он мог сравнить рассказы родителей из детства, свои априорные знания об Армении с ее реальным видом, ее жизнью. Это эмоциональное воздействие впечатлений от Армении усиливалось контрастами его детского и юношеского восприятия донской степи. Это были два разных мира: мир горного камня, тесных ущелий, долин, быстрых речек и тишина, покой великого пространства степи, на котором природа в свое время «отдыхала» от могучих процессов формирования лика планеты. Энергия движения, где любой камень, сброшенный со скалы рождал лавину - и умиротворение, растворение в тишине, где властвует только седой ветер - эти противоречия существенно меняли систему координат миросозерцания.

Со своим товарищем Г. Миансаряном он совершает первое путешествие по заветным, заповедным мостам, двигаясь от Еревана к Ани.

132Как и всякий большой художник в душе он был поэтом, т.е. воспринимал мир не только таким, каким тот представлялся в своей самоочевидной сути, но и видел его в том ореоле, который трудно пересказать конкретно и дли подобного пересказа требуются условные, метафорические, символические средства. А то, что он был поэтом, подтверждают строки его литературных описаний пейзажей родной земли, которые вскоре станут основой его художнического хироотношения и базой для практической работы.

И хотя он сказал: «Описывать Ани немыслимо. Ани надо видеть...». Сарьян создает психологическую картину увиденного с помощью описания «сказочной» (опять-таки!) ночи и «волшебной красоты» дороги: «Была ясная лунная ночь. В таких местах ночи просто сказочно хороши. Пейзаж стал еще прекраснее (на другом берегу реки Ахурян - В.С.). Поднявшаяся в зенит луна серебристым блеском освещала мрачное ущелье с крутыми базальтовыми склонами и шумно змеившуюся по камням реку».

Он внимательно вглядывается в древние развалины, «святые камни» родины, сметенные захватчиками, землетрясениями, пожарами, временем...

«Уже вечерело, когда на фоне зеленых гор засиял освещенный последними лучами солнца купол Ахпатского монастыря. Словно сам по себе, без вмешательства человека, вырос он на этом месте. Поразительны, были и ритмические линии, и простые формы храма. Для непривычного глаза, для людей с примитивным эстетическим вкусом эти формы могли не представлять интереса, Ахпат как и вообще армянские архитектурные памятники, требуют от зрителей пристального взгляда и развитого вкуса, чтобы попять смысл рожденных архитектурных памятников».

Через величие и красоту древнего зодчества Армении: суровую, и в тоже время жизнеутверждающую - художник глубже постигал историю и судьбу своего народа. «Миролюбивый творческий народ с тысячелетней культурой, никогда никого не угнетавший и не грабивший, но сам почти непрерывно угнетавшийся и подвергавшийся грабежам, в самых тяжелых условиях находил силы для возрождения и нового созидания. Армянский народ вновь и вновь выходил на передовую линию истории. Он дал блистательное созвездие философов, историков, поэтов, ученых, зодчих; добивался восстановления своей чести и независимости мужественной борьбой, силой своего гения. Поразительна, идущая из глубины веков, армянская архитектура, остатки которой чудом сохранились в глубоких ущельях и теснинах, на скалах неприступных гор и в плодородных долинах. Многое было варварски уничтожено и исчезло навсегда, а большая часть оставшихся памятников постепенно разрушалась, оказавшись без какого-либо присмотра...

Многие памятники поражают изумительным своеобразием, пластическим изяществом и монументальностью архитектурных форм. Каменные сооружения как языческой, так и христианской эпох находятся в удивительной гармонии с пейзажем, являясь как бы неотъемлемой частью природы».

Читаешь эти точные, емкие, выразительные определения и приходит мысль о том, что Сарьян не только блестяще знал армянскую архитектуру, но и сам использовал архитектурные модели построения своих картин, посвященных изображению восточных городов. Только вместо объема он стремился передать внутреннюю глубину изображаемых зданий, строений. Но не только. Это влияние было и опосредованным, когда твердость, объем архитектурных форм контрастировали с зыбкими красками экспериментальных работ Сарьяна того времени.

Первое посещение Армении вдохновило молодого художника. В 1906 году он пишет полотно, которое можно с полным правом назвать сказочным – «Озеро фей». Эта картина, как мне думается, занимает, особое место в творческом становлении Сарьяна. Да, здесь можно усмотреть некое формальное влияние импрессионизма: зыбкость, переливчатость красок, строение цвета и его взаимопереходы. Но если у французских художников на полотнах играл живой солнечный свет, у Сарьяна тает мятущийся полуночный свет. В небольшом озерке купаются две обнаженные девушки. Над их головами - стая белых птиц - гусей? На берегу пасется черно-белая козочка. На деревьях - развешены пышные облака. Буйство зелено-синего, темно¬белого цветов, золотистых пятен камня исходит из серебра озера. Тающий мир мечтаний, желаний, вожделений… Все это сказочное мистическое изображение словно поднимается, испаряется от тел фей, переходя в темные краски. Но и они не доминируют наверху, а перемешаны с более светлыми пятнами...

Картина самобытна еще и тем, что является ярким контрастом другим полотнам Сарьяна, на которых, как правило, преобладают горные пейзажи, где все устойчиво, надежно. А вот «Облако фей» - сама зыбкость. Как понимать эту неожиданную символику? Мир фей - условен, ненадежен, ирреален? А реальная жизнь, в которой только что закончилась русско-японская война - прелюдия к страшным бедам России, изорвавшая общество России. Идет революция, чреватая небывало драматическими последствиями для нашей страны. Это - надежно? Это как-то успокаивает, держит человека?

В эти годы взросления, становления собственного творческого почерка, осмысления художественного опыта предшественников и современников, он работает в пейзажной мастерской у И. Левитана, переходит в мастерские В. Серова и К. Коровина. Пробует писать в мастерской А. Васнецова.

Он еще воплощает свои фантазии, создает циклы «Сказки» и «Мечты» («Сны»). В это время он пишет программную картину «Газель» и так определяет через нее свое философско-художническое кредо восприятия природы и жизни: «...она (картина - В.С.) синтезирует в себе задачи, которые я тогда ставил перед собой. «Газель» задумана как собирательный образ, олицетворяющий мое представление о созидательной природе. Поэтому, как всегда в моих работах, и в этом случае психологический мотив произведения светлый, оптимистический. В «Газеле» выражена мысль, что искусство должно делать человека счастливым, укреплять его жизнеутверждающие идеалы, вливать в него силы для борьбы со злом, для противостояния смерти.

В «Газели» я задумал символически представить природу как единое живое существо. Картина представляет собой могучий пейзаж. Горные вершины, беря начало в небе, ступенчато ниспадают, принимая облик женщины, рожденной землей...».

Да, безусловно мы имеем дело с элементами символики. Но не той, которая уводит человека в мистический мир предчувствий, ненадежных в своей основе, а в мир обобщения бытия, дающему человеку силы, укрепляющие его самостоянье на земле. И сам художник объясняет внутреннюю - художественную - силу и особенности своей символики: «Само собой понятно, что подобные возникающие в мыслях представления невозможно было воплотить в привычных образах. Вот почему пластическое выражение сказочного, символического смысла необычно - и ритмами, и движениями линий. А цветовая гамма в основном построена на гармоническом сочетании золотистых и сине-зеленых тонов. По-моему, это придает всем формам внутреннюю динамику и живую игру и в свою очередь помогает вдохнуть жизнь в сказочные образы. Все цветовые плоскости и мазки в картине даны в такой последовательности и с такими модуляциями звучания, чтобы... они могли породить в зрителе яркие трепетные впечатления». В емкости описания тонкостей художественного решения здесь «упрятан» смысл понимания Сарьяном близости сказочности и символичности, которые приобретают в его работах этого периода важность движения от сказки к жизни.

В 1909 году, Сарьян, вероятно, побывал на своей малой родине, в Нахичевани. Известны две его работы, в которых он воплотил уже реальный Самбек: «В роще на Самбеке» и «Утро в Ставрино». Пейзаж их также необычен. Но в них преобладают бытовые детали. В эти годы художник любил рисовать животных (лошадей, газелей, быков, верблюдов), и здесь мы видим необычных собак. И еще одной картиной «расплачивается» Сарьян с местами раннего детства - «Цветы Самбека» (1914). Но эта не степь, он сконцентрировал пространство до букета, вобравшего в себя все краски и ароматы степи. Горшок с цветами, как маленький кораблик наплывает на зрителя, принося в своих парусах-цветах воспоминания детства...

В музее Мартироса Сарьяна в Ереване хранятся 150 его картин, с которыми он не расставался никогда, они были особенно дороги для него. «Самбекские» полотна хранятся именно там.

Сарьян увлекается самобытным творчеством выдающегося армянского писателя У. Сарояна, живущего в США, отмечая особые достоинства его литературных текстов «Способность удивляться - один из величайших даров природы. Когда человек удивляется, напрягается его внимание, возбуждается любопытство, активизируются его чувства и мысли. Все эти стимулы, которые толкают мыслящего человека к проникновению в глубины жизни, к познанию ее тайн. Иногда небольшая деталь, предмет рождают в воображении целый мир восторгов перед сказочной действительностью. Это счастливое переживание. В этом смысле я считаю Уильяма Сарояна счастливым человеком. Он наделен способностью непрерывно удивляться. Удивление - чистое, благородное и бесконечно красивое характернее всего у детей.

Счастливы те люди, которые с возрастом не теряют способности удивляться, Сароян из таких людей, большой ребенок и притом гениальный. С удивлением пишет он о таких простых вещах, которые казалось бы, очень ясны, просты, обычны и не представляют никакого интереса. Но в их глубине таится столько ясной мудрости, философского величия, такое разнообразие чувств и впечатлений, столько большого искусства и восторга!.. Как же тут не сказать, что удивление ведет к раскрытию истины.

По-моему, в каждом произведении искусства должно быть сочетание восторга и удивления художника перед жизнью, природой. Именно это я и попытался выразить в «Газели».

Итак, природа для Сарьяна «единое живое существо» и человек в ней органичная часть этого огромного, загадочного и прекрасного мира. Это уже философское кредо, дающее художнику по-своему воспринимать, принимать и объяснять жизнь.

С самых первых своих работ Мартирос Сарьян привлек внимание ценителей живописи яркостью, колоритностью красок. Но настоящий успех ему принесла выставка Московского товарищества художников 1910 года. Тогда две работы молодого живописца купила комиссия Третьяковской галереи. Это был первый случай, когда работы, можно сказать, начинающего живописца были удостоены такой высокой оценки и чести.

Мартирос Сергеевич совершает первые длительные путешествия в Константинополь (Стамбул), Египет, Иран. Воплощая свои замыслы, реализуя художественные поиски, Сарьян становится настоящим самобытным мастером живописи с оригинальным воплощением замыслов. Постигал особенности жизни других народов, он все глубже осмысляет свое национальное самосознание, считая, что «национальное должно стать сущностью художника, способом его мышления, а не быть находящимся вовне объектом для подражания».

Живя далеко от Армении, от Востока, с его миром «дремотной Азии», художник рисовал их в своем воображении, отсюда возникали волшебные, сказочные мотивы, требовавшие особых ритмов и сочленения пространства, и музыкальности сочетания линий и усиленного акцентирования декоративного колорита (как в «Феях в озере»).

Искусство Востока с искусной вязью орнаментов, переосмыслялась Сарьяном в четкий, строго вырисованный конструктивистско-предметный мир (влияние раннего конструктивизма), сочетающийся с декоративностью, которая подчеркивала своеобразие натуры. Экспрессия передается завихрением этого движения.

Можно увидеть, как менялись линии, краски композиция на ранних полотнах Сарьина. «Сказка» (1904). «Чары солнца» (1905), «У гранатового дерева» (1907), «У колодца», (1908). «У моря. Сфинкс» (1908)... Эти работы разделяют 2-3 года, но в них уже заложена разная смысловая и художественная энергетика. С 1909 года все четче просматривается укрупнение деталей, усиление контрастности: «Зной. Бегущая собака», «К источнику». И наконец, на полотнах 1910 года: «Продавец лимонада», «Улица к вечеру», «Восточные женщина» укрупнение самих предметов становится внутренней контрастностью «Улица. Полдень». «Улица» - на первый план выступает экспрессивный лаконизм композиции. Вероятно, на Востоке две вещи больше всего поразили художника - мир камня и мир солнца: вещность, прочность камня (плоскостей, идущих из глубины и вечная переливчатость солнечного света) и поверхностность, зыбкость красок. Единство и противоположность недр, глубин земли, определяющих сущность, основу пейзажа и постоянно льющееся солнце. на уровне цвета и тонов - эго свет и тень. Художник размышляет: «Самое главное в живописи цвет, сочетание красок. Если художник не пользуется возможностью свободного, непринужденного владения цветом, то этим он лишает себя самого существенного - радости. Радость творчества сопутствует художнику, делает его сильнее, работоспособнее. В арсенале человеческих восприятий цвет является одним из основных моментов, потому что это одно из сильнейших ощущений, получаемых человеком от природы. Но человек может представить себе цвет и одним лишь условным мышлением. Рисунок и цвет в живописи - только условности, которые могут стать сильнее подлинного ощущения потому, что они проходят сквозь призму чувств, мышления, рассудка и представляют перед мысленным взором человека полнее реальными, безгранично глубокими, чем от непосредственного восприятия объекта. В этом смысле искусство представляется дыханием и пульсом жизни, а сами жизнь человека, его душа и мозг вбирают в себя весь мир, всю природу».

Этo философское, обобщающее размышление о восприятии и значении цвета Сарьян в другом фрагменте своих записок конкретизирует, акцентируя внимание на значимость палитры картины в целом и каждого цвета в ней в отдельности: «В сочетании с общим каждый цвет должен иметь свою определенность, должен воздействовать определенно подчеркнутыми объемами и сочностью» цвета в сочетании должны обладать общей звучностью, но не терять своей ценности, не тускнеть в среде, а получать от нее силу».

Некоторые усматривают влияние на Сарьяна той поры работ П. Гогена, А. Матисса. По яркости красок, может быть, их можно сравнивать. Но у Сарьяна иной лаконизм, другая основа преобладания ведущих цветов. Решающую роль во многих его полотнах играет солнце. И это не ливень света сверху, игра солнечных потоков, это само дыхание раскаленного зноя, когда не только песок и камень дышат солнцем, но и цветы, пальмы, другие деревья пропитаны «кровью» дневного светила. Эго точно выразила поэтесса из Нахичевани Любовь Чернова, сказав в стихотворении «У картины Сарьяна»: «Солнце кисти явно вечного Сарьяна».  Солнце живет не только в природе, но и в предметах, вещах.

На большинстве работ Сарьяна изображен полдень, когда солнце, находясь в зените, не дает теней, оттенков. Иная цветовая гамма присутствует, если художник изображает горы. Искусствовед Ш.Г. Хачатрян, объясняя значение цвета, особенно солнечного, на полотнах Мартироса Сарьяна, пишет: «Эта любовь к цвету, идущая из глубины веков, характерна для нашей средневековой живописи, древних легенд, темперамента народа, географической среды. Попробуем взглянуть на нашу природу. Окружающие горы не позволяют увидеть линию горизонта. Мы видим природу снизу вверх или сверху вниз. Сильный свет на склонах горы создает большие цветовые пятна. Природу мы часто видим как бы плоской, как архитектурную стену.

Стихией Сарьяна стали сильно освещенные пейзажи. Композиции стали строиться на плоскости холста таким перераспределением цветовых пятен, которое создает впечатление пространственной глубины. В его творчестве отражались принципы средневековой миниатюры и монументальной стенной живописи».

И в этом заключалось своеобразие обучения Сарьяна у своего лучшего Учителя - у природы. Он учится ее органичности, цельности, монументальности, с одной стороны, с другой же - ее великому, неподражаемому разнообразию, данному человеку не только в формах, но и в бесконечном цвето-световом их струении.

Когда Природа создавала все сущее на земле, она стихийно совершенствовала свои создания от растительного мира до венца природы - человека. Ей важно было так украсить живой мир, создать самые благоприятные условия для продолжения рода - яркость всегда привлекает к себе партнера и у живых существ, и во время цветения растений для переноса семян птицами, насекомыми и т.д.

И можно предположить, что в этой эволюции, органично шлифуя живой и неживой мир, она стихийно «выпестовывала» и современный пейзаж. Ведь лик планеты за миллионы лет сильно менялся. И эти изменения, надо думать, «учитывали» эволюцию всего живого, так как весь живой мир удивительно гармоничен, он не только составляет единое целое, но и органично и взаимозависимо «спаян» в этом единстве. А может быть, растительная природа также эволюционирует, как и человек, и пейзаж земли медленно меняется.

Неслучайно М. Сарьян очень много рисовал цветов - вершину растительного мира на палитре Природы. «Разве можно перечислить все формы и тончайшие оттенки цветов! - восклицал он. - Природа - величайший творец и живописец». В совершенствовании своего глаза (мозга) человек-художник учился у меняющейся природы, у бесконечного излучения ее красок.

Цвет начинает влиять на фактуру и композицию не только своей собственной сущностью, он становится организующим началом некоторых картин. Предельный лаконизм в композиции, деталях, рисунке (например, «Голова персианки» (1910)), компенсируется цветом - белый цвет «укутывает» лицо женщины так, что перед нами возникает иллюзия маски. Маска Великого Востока, скрывающая свои эмоции.

Итак, формы и методы найдены и освоены, теперь вступает в силу важность содержания. Искусство 20-х годов, после того, как Сарьян в 1921 году окончательно перебирается жить в Армению, поражает вектором разнообразия. Его живописные работы 1926 года «К роднику», «Гегамские горы, «Газели», вбирающие в себя предшествовавший опыт мастера и буквально сочащиеся солнечными красками, и графические рисунки этого времени (1924-1925): портреты артистов А. Восканян, А. Акопян, М. Манвеляна, В. Папазяна, писателя Д. Демирчяна, режиссера А. Бурджаляна, архитектора А. Таманяна с классически точными, выразительными графическими линиями - как будто сработаны двумя разными людьми.

Эволюция портретистики Сарьяна так же интересна, значительна и поучительна. Но на каждом этапе своего творчества, он использует разные средства: контрасты тонов, выписанность деталей, обобщение, укрупнение передают характеры героев-персонажей, духовное напряжение их состояний.

Мартирос Сарьян роздал несколько своих автопортретов, каждый из них отражает время и душу художника, но, пожалуй, лучшее полотно он написал в 1909 году (хранится в Государственной Третьяковской галерее). На нем художник изображен, на фоне, нет не на фоне, а «внутри» гор. Его голова - одна из вершин пейзажа, на лице - линии и полосы, как и на скалах, только - мельче. Волосы - состоят из элементов какого-то загадочного орнамента. Три птицы-стрелы летят над его головой и над вершиной горы. Внимательный, строгий взгляд, проникающий в вашу душу... На нас смотрит с пейзажи человек, умудренный жизненный опытом, ставший более спокойным, уравновешенным прожитыми годами.

В 1940-60 годы Сарьян все глубже проникнется чувством современности.

С возрастом любой человек-гражданин все больше понимает значение родины в своей судьбе. Сарьян чувствует это особенно сильно и глубоко. Рисуя родную землю, ее людей, Мартирос Сергеевич Сарьян постепенно создает свою галерею Армении, неповторимую, колоритную. С его полотен «Полуденнал тишина», «Арагац», «Ереван», «Горы. Армения», смотрит на нас сама Армения - древняя, величественная, прекрасная...

Как-то Сарьяна на закате его жизни спросили: какой школе он принадлежит, художник ответил: «Никакой. Я человек».

Вот как охарактеризовал творчество Сарьяна его друг, великий поэт Армении Аветик Исаакян в 1924 году, описывая его полотна на выставке в Венеции: «Художник Сарьян сознательно и инстинктивно, с глубоким пониманием искусства подошел к своему делу и годами упорно и глубоко изучал краски и линии Армении и Востока и особенно наши миниатюры - бесценное наследие наших предков... Из этих материалов и создал он свое искусство, полностью национальное…

Когда вы смотрите его картины, душа наполняется безграничной любовью к «расстилающейся под солнцем сказке», к родной земле с чудесными горами и реками, полями и пастбищами и пасущимися на склонах ее гор оленями... Некоторые картины Сарьяна - настоящие шедевры, как, например, «Армения», которая является синтезом нашей родины: вдали увенчанный снежной короной Арарат и знаменитый Арагац, скалы, на которых высятся старинные церкви и крепости, в зеленых долинах расстилаются поля, поднимают свои кроны тополи и клены, голубая речка лижет подножия скал, а в центре этого мироздания видны село и девушки, ведущие на плоской крыше деревенского дома свой незатейливый хоровод...

Вы чувствуете, как солнце всем своим пламенем и страстью обливает светом и теплом землю наших дедов и внуков…

И когда вы отходите от его картин, то еще много дней вы видите их и во сне, и наяву, душа ваша не расстается с ними, вы их уже любите всей душой, потому что это ваше родное...».

А вот свидетельство еще одного современника Сарьяна - Максимилиана Волошина, поэта и тоже оригинального художника. Он написал эти слова в 1913 году: «Хотя искусство Сарьяна отражает Восток, однако он не ориенталист. В этом его оригинальность и значительность, Его творчество пробуждено сыновним чувством. Его романтизм - тоска по родине. Цель его творчества - выразить сущность загадочного Востока. Он кладет новую грань в нашем живописном отношении к Востоку и свидетельствует, что бездушный и душный ориентализм окончился». Это высказывание интересно в первую очередь тем, что его автор оценивает творчество художника не только по тому, что он сделал, а еще и потому что он «убил» своими творениями - целое направление в искусстве «бездушный и душный ориентализм».

Мартирос Сергеевич Сарьян создал еще одни бесценный труд. Он написал книгу воспоминаний «Из моей жизни». Художники очень редко пишут книги. Воспоминания Сарьяна можно поставить в один ряд с «Дневниками» Делакруа, «Письмами» Ван Гога, книгой «Это я, Господи» Р. Кента или «Хлыновском», «Пространством: Эвклида» его друга К. Петрова-Водкина. Все эти книги очень самобытны, как самобытно художественное творчество их авторов. Интересно так же то, что воспоминания Саръяна вбирают стилевые и жанровые элементы всех перечисленных литературных трудов великих художников. Книга Сарьяна в целом передает его темперамент, мир его души и творчества.

Ее история удивительна, она из серии, к которой относят высказывание М. Булгакова: «Рукописи не горят». Вот что рассказал о создании этой книги и ее судьбе автор: «Писать я начал давно, еще в 1910-е годы: заносил в тетрадь свои мысли, воспоминания, путевые заметки. Просто так, для себя. К несчастью много лет назад эти мои записки каким-то необъяснимым образом пропали. Мы перерыли весь дом - не отыскали. Оставалось махнуть рукой на свою затею - многое ли вспомнишь в мои-то годы? Но - бывает же такое! - тетрадки совершенно неожиданно нашлись, в старом сундуке, стоящем и углу мастерской. Я решил не бросать дело на половине и подготовить их к изданию».

Книга Сарьяна это одновременно и дневник, и воспоминания и размышления, и этюды об искусстве, это описание дороги к цели, поиска пути к смыслу творчества, осмысление этой непростой, но увлекательной для творца внутренней работы. Перед читателями предстает Сарьян-сказочник, поэт, бытописатель, философ, осмысливающий свою эпоху не в отвлеченных формах, а своими переживаниями.

Сарьян прожил 92 года. Как важно, чтобы талантливый человек жил долго! Потому что он успевает сделать многое, сотворить то, что не может совершить никто другой. Кроме того, он носит в себе свое «долгое время» - живую историю, и если художник (писатель, актер, живописец, музыкант) успевает поделиться своими раздумьями о прожитом - это счастье для нас, его читателей и почитателей его божественного дара.

Если суммировать все сказанное, получается следующий эскиз. Кровь обеспечила Сарьяну темперамент (О, как важен он для художника! Не случайно Ван Гог оказал: «Все решает темперамент»). Контрасты его жизни степь-горы, маленький городок-столица, традиции классики - вызовы нового искусства - воплотились в контрасты его живописи, выпестовали, огранили их. «Сказочность» его творчества, обусловленная эволюцией отношения к Армении (от мечты - до реальности), техника работы (темпера) влияли на развитие его подходов к тематике, к отражению бытия.

Мартирос Сарьян не был «советским» художником в идеологическом понимании этого слова. Он не писал жанровых картин, посвященных революции, военным событиям, жизни заводов, строек. Родиной для него были пейзажи Армении и ее выдающиеся люди. Сама манера технического исполнения «ограждала» его от политической тематики. В этом тоже заключались истоки и результаты его оригинального творчества.

Мартирос Сергеевич Сарьян умер в Ереване 5 мая 1972 года, прожив долгую творческую жизнь. Он - народный художник СССР (1960), действительный член Академии художеств СССР (1947), действительный член Армянской академии наук Армянской ССР, Герой Социалистического Труда (1965), лауреат Государственной и Ленинской премий (1961), удостоен многих наград СССР, в том числе трех орденов Ленина.

В Ереване находится музей Мартироса Сарьяна. Он был открыт 26 ноября 1967 года. К дому художника был пристроен музейный трехэтажный корпус. Здесь же находятся и предметы из мастерской художника, этюдник, сосуды с многочисленными кистями, краски, рабочие папки, фотографии...

Полотна великого мастера хранятся во многих музеях: Государственной Третьяковской галерее в Москве и русском музее в Санкт-Петербурге, в музеях Ростова, Нижнего Новгорода, Саратова, Перми, Владивостока, в столицах бывших республик СССР, в зарубежных собраниях и в частных коллекциях. Но основная часть работ Сарьяна собрана в Ереване. В этой коллекции виден весь творческий путь художника.

В Нахичевани-на-Дону, где родился Мартирос Сергеевич Сарьян, ему установлен памятник, в честь его названа улица. Память о великом земляке живет в сердцах его соотечественников.

Владислав Смирнов. «Нахичевань-на-Дону»
.